АВГУСТ 1998. НАЧАЛО
Август в Кузбассе стоял тяжёлый — не по погоде, по воздуху. Воздух был пыльный, липкий, с привкусом угля и злости. На шахтах снова задерживали зарплаты. Не на неделю и не на месяц — у некоторых не платили по полгода. Люди жили в долг, брали продукты «под запись», меняли вещи на картошку у дачников, и всё чаще в разговорах звучало короткое, злое слово: «хватит».
17 августа 1998 года в Москве объявили дефолт.
В Кемерово, Новокузнецке, Прокопьевске и Междуреченске это восприняли не как новость, а как приговор. Шахтёры шутили мрачно:
«У них дефолт, а у нас он уже лет пять как».
Через несколько дней начались стихийные собрания у шахтоуправлений. Сначала всё выглядело привычно — такие митинги уже бывали: каски, плакаты, перекрытые дороги. Но на этот раз было одно отличие: люди больше не верили, что Москва вообще что-то решит.
В конце августа шахтёры нескольких шахт в районе Новокузнецка объявили бессрочную забастовку. К ним быстро присоединились другие. Требования сначала были чисто экономические: выплатить долги по зарплате, обеспечить финансирование шахт, прекратить закрытие предприятий, отправить в отставку руководство области.
Но уже через неделю лозунги начали меняться.
На одном из митингов в Прокопьевске появился самодельный плакат:
«Хватит кормить Москву — спасайте Сибирь»
Тогда это ещё не было политической программой. Это была эмоция.
СЕНТЯБРЬ 1998. РЕЛЬСЫ И ПЛОЩАДЬ
В начале сентября всё окончательно вышло за пределы шахт и перекинулось на железные дороги.
Сначала это были короткие перекрытия движения поездов — на пару часов, «для сигнала». Шахтёры выходили на пути, ставили поперёк рельсов старые шпалы, садились прямо на насыпь. Курили, молчали, иногда переговаривались с машинистами. Те не спорили — глушили двигатели и ждали.
Но очень быстро «сигнал» превратился в систему давления. Перекрытия пошли волнами: сначала участок у Междуреченска, затем под Новокузнецком, потом в районе Прокопьевска, и наконец — ключевые узлы Кемеровской области. К середине месяца стало ясно: Транссиб в Кузбассе больше не работает как прежде.
Грузовые составы с углём стояли неделями. Пассажирские поезда задерживались или шли в обход, если это вообще было возможно. На станциях копились вагоны, как застывшие очереди.
Параллельно с рельсами начали заполняться площади.
В Кемерово митинги сначала собирали сотни, потом тысячи, а к середине сентября — уже десятки тысяч человек. Люди приезжали из шахтёрских посёлков на автобусах, на грузовиках, иногда просто шли колоннами вдоль дорог. Каски стучали друг о друга — сначала как сигнал, потом как ритм. Этот звук разносился по площади глухим, тяжёлым эхом.
Сцена была импровизированной — кузов грузовика, к которому подтащили колонки.
Выступали профсоюзные лидеры, местные депутаты, инженеры, врачи, учителя.
Первые дни говорили о зарплатах, о долгах, о закрытых шахтах. Но постепенно в речи начали проскакивать другие слова:
— «Почему деньги уходят в Москву?»
— «Почему решения принимают там, а не здесь?»
— «Почему мы должны ждать, пока они решат, как нам жить?»
И толпа на эти вопросы реагировала иначе —
не как на жалобу, а как на обнаруженную несправедливость.
Флаги
Где-то в этих же числах на митингах появились флаги.
Сначала один. Потом несколько.
Зелёно-белые полотнища, сшитые наспех, иногда кривые, иногда с самодельными надписями.
Кто-то говорил, что это «сибирские цвета». Кто-то — что просто ткань такая была. Но очень быстро они начали узнавать сами себя.
Флаг поднимали над толпой — и люди поворачивали головы. Не потому что это был официальный символ. А потому что он был не московский.
В конце сентября в Междуреченске митинг собрал почти весь город.
Площадь перед администрацией была забита. Люди стояли на ступенях, на ограждениях, на остановках. Кто-то держал каску в руках, кто-то — плакаты, кто-то просто стоял, сжав губы.
Выступления шли одно за другим, пока на сцену — тот самый грузовик — не поднялся молодой парень.
Грязная куртка, уголь под ногтями, голос сначала немного сбивался.
Кто-то из организаторов спросил:
— Ты кто?
Он ответил:
— Дмитрий. Шахта «Распадская».
Ему дали микрофон.
Он сначала помолчал, оглядел толпу — и вдруг заговорил резко, почти на крике:
— Так вот что я вам скажу, ребята! Хватит кормить зажравшихся москвичей!
Вот этими вот руками, горбом! Мы сутками сидим в шахтах! Сутками!!!
Толпа загудела — сначала тихо, потом громче.
Он поднял руки, показал ладони — чёрные, в угольной пыли:
— Кормим их! Сибирь большая, у нас полно ресурсов —
мы что, сами себя прокормить не сможем???!!!
На последней фразе он уже не говорил — почти кричал.
И площадь ответила.
Не аплодисментами — гулом.
Глухим, тяжёлым, как под землёй.
Кто-то стучал каской о перила.
Кто-то кричал «Правильно!»
Кто-то просто кивал.
И в этот момент произошло то, что редко замечают сразу: протест перестал быть просьбой. Он стал утверждением.
Речь Дмитрия никто не записал полностью. Её пересказывали — в шахтах, в автобусах, на кухнях. Каждый раз немного по-разному. Но суть оставалась той же:
«Мы сами можем».
К концу сентября это уже звучало не как эмоция. Это звучало как идея. А идеи, появившись один раз, уже не исчезают.
СЕНТЯБРЬ 1998. ВЛАСТЬ, КОТОРАЯ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ДЕЛАТЬ
В первые дни реакция властей Кемеровской области была почти автоматической —
как по инструкции начала 90-х: собрать совещание, связаться с Москвой, выпустить заявление, пообещать «разобраться».
Губернатор и его окружение говорили осторожно, почти канцелярски:
«Ситуация сложная, но контролируемая»
«Ведутся переговоры с федеральным центром»
«Просим сохранять спокойствие»
Проблема была в том, что никто уже не верил этим словам — ни шахтёры, ни сами чиновники.
Москва отвечала размыто:
«денег нет»,
«ждите стабилизации»,
«работаем над вопросом».
И в какой-то момент в областной администрации начали понимать: центр не поможет — потому что сам не контролирует ситуацию.
Перелом: негласное решение «не давить»
Официально этого никто не объявлял. Но примерно к середине сентября в Кузбассе сложился негласный консенсус: силой не разгонять.
Почему?
1. Милиция — те же люди
им тоже задерживали зарплату;
у многих родственники работали на шахтах;
часть сотрудников сама участвовала в митингах вне службы.
Разгонять означало: идти против своих.
В администрации понимали: если пойдёт кровь — ситуация выйдет из-под контроля, перекрытия станут тотальными, протест может перекинуться на другие регионы Сибири. А сил на подавление реально не было.
Некоторые местные чиновники (не все, но ключевые) начали чувствовать: это уже не просто забастовка.
И если сейчас занять жёсткую позицию — можно оказаться на стороне проигрывающих.
Картина в городах была почти одинаковой.
На рельсах
Когда шахтёры перекрывали пути:
милиция приезжала,
стояла в стороне,
иногда пыталась «поговорить»,
но не разгоняла.
Иногда происходили почти абсурдные сцены:
— офицер просит освободить путь;
— шахтёр отвечает: «А ты нам зарплату заплати»;
— офицер молчит, потому что… ему тоже не заплатили.
И всё.
На митингах
В Кемерово, Новокузнецке, Прокопьевске, Междуреченске:
милиция присутствовала,
контролировала порядок,
но не вмешивалась.
Иногда:
помогали ставить ограждения,
регулировали поток людей,
фактически выполняли роль организаторов безопасности, а не подавления.
Скрытая линия: ФСБ и центр
В отличие от милиции, федеральные структуры реагировали иначе.
Из Москвы шли сигналы:
«не допустить сепаратизма»,
«держать под контролем лидеров»,
«выявлять организаторов».
В Кузбасс приезжали люди «из центра».
Они встречались с губернатором, с силовиками, с директорами шахт.
Но и здесь возникала проблема:
контролировать было уже некого.
Протест не имел чётких лидеров.
Он был распределённым:
каждый митинг — свой,
каждая шахта — своё решение,
каждый город — своя динамика.
Самый важный момент
К концу сентября в Кузбассе сложилась уникальная ситуация:
протест есть,
он массовый,
он радикализируется,
но при этом:
власть его не подавляет,
силовики не вмешиваются,
центр не может повлиять.
Это редкое состояние, которое в истории часто становится точкой невозврата:
когда система ещё формально существует,
но фактически уже не управляет.
КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ 1998. СИБИРЬ ПРОСЫПАЕТСЯ
Сначала в Кузбассе думали, что они одни. Что это их беда — шахты, долги, Москва, дефолт, уголь, рельсы. Но ближе к концу сентября стало происходить то, чего сначала никто не ожидал: ситуация начала выходить за пределы Кузбасса.
Первые сигналы пришли с востока — из Иркутской области.
Там тоже были шахты, разрезы, горняцкие посёлки.
Там тоже месяцами не платили зарплаты.
Там тоже люди после дефолта поняли, что ждать нечего.
Сначала это были просто телеграммы и обращения:
«Горняки Черемхово выражают солидарность шахтёрам Кузбасса».
«Требуем погасить задолженности по зарплате».
«Поддерживаем требования о региональном контроле над ресурсами».
Но очень быстро слова закончились — и начались действия.
В нескольких местах рабочие тоже начали останавливать отгрузку угля, перекрывать подъездные пути, выходить на митинги у городских администраций.
В новостях впервые прозвучала фраза:
«Протесты перекинулись на Восточную Сибирь».
Москва начала нервничать.
Но настоящий перелом произошёл не там, где шахты, а там, где университеты.
В Новосибирске сначала вышли студенты.
Потом преподаватели.
Потом научные сотрудники из Академгородка.
Их митинги отличались от кузбасских:
меньше касок,
больше плакатов,
больше разговоров про политику,
меньше про зарплаты — больше про будущее.
На плакатах писали:
«Сибирь — не колония»
«Наши ресурсы — наши решения»
«Федерация или расходимся»
«Хватит решать за нас»
И почти на каждом митинге уже были зелёно-белые флаги.
Аккуратные, сшитые, иногда с символами, иногда просто полосы.
Флаг начал превращаться в символ —
хотя ещё месяц назад его почти никто не знал.
Томск. Самые политические митинги
Если в Кузбассе протест был злой, в Новосибирске — рациональный, то в Томске он стал идеологическим.
На митингах там уже говорили открыто:
про федерализм,
про автономию,
про право регионов на самоопределение,
про то, что Сибирь исторически развивалась отдельно.
Именно в Томске в конце сентября на одном из митингов впервые прозвучало со сцены слово: «Независимость».
Сначала толпа отреагировала настороженно.
Потом кто-то начал аплодировать.
Потом аплодировали уже многие.
Омск, Красноярск, Тюмень
Дальше всё пошло по нарастающей, как цепная реакция.
Омск
На площадь вышли студенты, врачи, инженеры.
Шахт не было — но было ощущение, что решают без них.
Красноярск
Там добавился фактор огромных заводов и алюминия.
Лозунг был простой:
«Почему всё уходит в Москву?»
Тюмень
Нефтяники сначала молчали.
Потом начали говорить про налоги и нефть.
А когда нефть и налоги появляются в одном разговоре —
там всегда появляется и слово «самостоятельность».
Флаги
К концу сентября зелёно-белые флаги были уже:
в Кемерово,
в Новокузнецке,
в Иркутске,
в Новосибирске,
в Томске,
в Омске,
в Красноярске,
в Тюмени.
Они были разные:
где-то ровные,
где-то кривые,
где-то с гербами,
где-то просто две полосы.
Но люди уже начинали воспринимать их как один и тот же флаг.
Как будто страна появилась сначала в виде флага, а уже потом — в виде государства.
И вот к самому концу сентября произошло то, что ещё месяц назад казалось невозможным.
Если в августе требовали зарплату, работу, пенсии, то теперь на митингах в разных городах всё чаще звучало одно и то же требование: «Хотим независимости от России».
Эту фразу говорили шахтёры, студенты, преподаватели, инженеры, иногда даже местные депутаты — пока осторожно.
И важно, что люди тогда имели в виду не столько границу и новую страну. Они имели в виду более простую вещь: чтобы решения принимались здесь, а не в Москве. Но в истории очень часто бывает так: сначала люди говорят: «Хотим, чтобы нами управляли здесь». А потом это почти незаметно превращается в: «Значит, мы — отдельная страна».
И вот к концу сентября 1998 года Сибирь впервые подошла к этой мысли вплотную.
НАЧАЛО ОКТЯБРЯ 1998. КОГДА ВЫШЛИ ВСЕ
К началу октября стало понятно: это больше не кузбасская история, не студенческие митинги и не забастовки шахтёров. Это стало общесибирским движением.
Новости тогда распространялись странно — не через интернет, его почти ни у кого не было, а через поезда, водителей фур, редкие телесюжеты, газеты, телефонные звонки «знакомым в другом городе».
И вот в первые дни октября митинги начали происходить уже там, где ещё месяц назад никто не представлял ничего подобного.
Барнаул
В Барнауле на площадь вышли сначала студенты политеха и университета.
Потом к ним присоединились рабочие заводов, учителя, врачи.
Митинг был спокойный, почти без агрессии.
Люди стояли с плакатами:
«Сибирь должна сама решать»
«Наш хлеб, наш уголь, наша нефть»
«Федерация или независимость»
Зелёно-белые флаги уже никто не воспринимал как что-то странное.
Их стало много. Очень много.
Чита
В Чите митинг был меньше, но гораздо жёстче по настроению.
Там говорили прямо:
«Мы для Москвы — край земли.
Ну так и пусть Москва будет для нас — другая страна».
Эту фразу потом перепечатывали в листовках.
Верхнеудинск
Верхнеудинск вышел на митинг во многом из солидарности.
Там было много самодельных плакатов, написанных от руки:
«Сибирь — наш дом»
«Не хотим жить по указке»
«Дайте регионам власть»
Там же на митингах впервые начали петь старые сибирские песни — то ли народные, то ли казачьи, то ли уже новые, написанные на ходу.
Появилось ощущение, что это не просто протест, а что-то большее — как будто люди заново знакомятся друг с другом как с одним народом.
Абакан
В Абакане митинг был небольшой, но очень собранный.
Много национальной интеллигенции, учителей, журналистов.
Там чаще говорили не про экономику, а про право регионов самим определять свою судьбу.
Слова «республика», «конфедерация», «сибирский парламент» звучали уже почти официально, как будто это не митинг, а заседание будущего государства.
Сургут
В Сургуте всё было иначе.
Там нефть.
А где нефть — там всегда возникает простой вопрос:
«Если это добывается здесь — почему деньги там?»
На митинг в Сургуте вышли нефтяники, строители, пилоты вертолётов, геологи.
Люди, которые работали вахтами и привыкли к суровой жизни.
И плакаты там были очень простые:
«Наша нефть — наш бюджет»
«Хватит кормить центр»
«Сибирь может сама»
Норильск
А потом случилось то, что произвело на всех почти шоковое впечатление.
Норильск.
Уже начиналась зима.
Ветер, снег, серое небо, полярная осень.
Город, куда сложно доехать и откуда ещё сложнее уехать.
И вот даже там люди вышли на площадь.
Немного — по меркам больших городов.
Но для Норильска — очень много.
Люди стояли в пуховиках, в шапках, с закрытыми лицами от ветра.
Флаги на ветру трепало так, что их приходилось держать вдвоём.
И один журналист тогда записал слова рабочего «Норникеля»:
«Мы тут живём на краю земли.
Если мы и край — то это наш край.
Почему им там решать, как нам здесь жить?»
Ощущение новой карты
К середине октября, если бы кто-то тогда разложил карту и отметил города, где прошли митинги, получилось бы почти сплошное пространство:
Кузбасс
Новосибирск
Томск
Омск
Красноярск
Иркутск
Барнаул
Чита
Верхнеудинск
Абакан
Тюмень
Сургут
Норильск
И везде митинги, зелёно-белые флаги и всё чаще — одно и то же слово.
Независимость.
Самое поразительное было даже не то, что происходило в Сибири.
А то, что Москва в этот момент была занята собой:
дефолт,
смена правительств,
борьба элит,
экономический кризис.
И поэтому на огромной территории к востоку от Урала начала складываться ситуация, которая в истории иногда возникает, когда центр слишком слаб, чтобы удержать регион, а регион уже достаточно большой, чтобы попробовать жить сам.
И именно в начале октября 1998 года идея независимой Сибири из разговоров на кухнях и митингов впервые начала превращаться в политический проект.
СЕРЕДИНА ОКТЯБРЯ 1998. МОСКВА ПРОСЫПАЕТСЯ
До середины октября Москва пыталась делать вид, что всё это — временное.
Что это:
«региональные протесты»,
«социальное напряжение»,
«последствия кризиса».
Но к 10–12 октября стало ясно: это уже не про зарплаты.
Доклады, которые ложились на стол в Москве, были тревожными:
перекрыт Транссиб на нескольких участках,
митинги идут в десятках городов,
появляются координационные структуры,
звучат прямые требования независимости.
И главное —
местные власти не контролируют ситуацию.
Решение
В Москве приняли решение вмешаться.
Оно было осторожным, но однозначным: восстановить движение на Транссибе, ограничить митинги, вернуть «вертикаль управления», не допустить расползания сепаратизма.
Формально — «наведение порядка».
Фактически — первая попытка силового давления.
Первые столкновения начались почти одновременно в нескольких городах.
На одной из акций в Кемерово милиция попыталась оттеснить людей от здания администрации.
Сначала — через громкоговорители:
«Просим разойтись. Митинг несанкционирован».
Люди не разошлись.
Тогда пошли вперёд щиты.
Началась давка.
Кто-то упал.
Кто-то бросил каску.
И в какой-то момент толпа не отступила, как это обычно бывало раньше,
а упёрлась.
Появились первые раненые — лёгкие, но это уже было важно.
Потому что:
впервые пролилась кровь.
Новосибирск
Здесь всё выглядело иначе.
Когда милиция попыталась разогнать студенческий митинг,
люди начали:
сцепляться в цепи,
садиться на асфальт,
скандировать «Не уйдём!»
Разгона в полном смысле не получилось.
Но появились задержания.
И именно в Новосибирске впервые прозвучал лозунг:
«Они нас бьют — значит, мы правы».
Красноярск
В Красноярске ситуация была жёстче.
При попытке разблокировать железную дорогу милиция действовала решительнее:
дубинки,
вытеснение,
силовое снятие людей с путей.
Но через несколько часов шахтёры и рабочие вернулись обратно.
И перекрыли пути снова.
Эффект, которого не ожидали
Москва рассчитывала, что:
давление испугает,
протест спадёт,
люди разойдутся.
Но произошло обратное.
Столкновения:
не сломали движение,
а сделали его политическим окончательно.
Теперь люди говорили уже не только: «Дайте нам деньги». А: «Они нас не слышат — значит, мы им не нужны».
И вот в этот момент произошло самое важное. До этого протест был стихийным, разрозненным, без единого руководства.
Но после столкновений стало ясно: нужно координироваться.
В середине октября в Новосибирске (по одной версии — в Доме учёных, по другой — в одном из административных зданий) собрались представители:
Кузбасса,
Новосибирска,
Томска,
Красноярска,
Иркутска,
и других регионов.
Это была странная встреча:
шахтёры рядом с профессорами,
студенты рядом с директорами предприятий,
депутаты рядом с активистами.
Они долго спорили.
О формулировках.
О целях.
О том, куда всё идёт.
Но в одном сошлись быстро:
Сибирь должна говорить единым голосом.
Лидер
Нужен был человек, который:
не ассоциируется с Москвой,
понятен «простым людям»,
не вызывает отторжения у интеллигенции,
и при этом способен говорить жёстко.
Таким человеком стал
Леонид Вадимович Драчевский.
Бывший спортсмен.
Известный, узнаваемый, «свой».
Не политик старой школы.
Его выбрали не потому, что он был самым опытным.
А потому, что он был приемлемым для всех.
Первое заявление
Координационный совет выступил с обращением.
Оно было коротким, но очень важным:
требование прекратить силовое давление,
требование экономической самостоятельности регионов,
требование политических переговоров с Москвой,
и — впервые почти официально:
право Сибири на самостоятельное определение своего будущего.
Слово «независимость» там не было написано напрямую.
Но все понимали, что речь именно об этом.
Итог момента
К середине октября ситуация стала качественно другой:
протест стал организованным,
появилось руководство,
появились столкновения,
исчезла иллюзия, что всё можно решить «договорённостями».
И самое главное:
Сибирь перестала быть просто регионом, который протестует.
Она начала становиться субъектом, который требует.
Конец октября 1998. Москва реагирует
Когда в Москве узнали о создании Координационного совета Сибири, сначала реакция была почти пренебрежительная.
В федеральных сводках писали:
«Так называемый координационный совет»
«Группа региональных активистов»
«Попытка политизации экономических протестов»
В Москве тогда ещё надеялись, что это временно, несерьёзно и скоро развалится само.
Но проблема была в том, что Совет не разваливался.
Он начал делать то, чего раньше никто не делал — координировать Сибирь как единое пространство.
Очень быстро Совет начал создавать то, что позже назовут «параллельной властью»:
Координация митингов — чтобы они проходили в одни и те же дни.
Координация забастовок — чтобы перекрытия происходили синхронно.
Общие требования для всех регионов.
Связь между городами — через факсы, телефоны, редкий интернет, через людей, которые ездили из города в город.
Фактически впервые:
Новосибирск, Кемерово, Томск, Красноярск, Иркутск начали действовать вместе.
Для Москвы это был очень тревожный сигнал.
Потому что протест, который можно игнорировать — не страшен, а протест, у которого появляется центр управления — уже опасен.
В конце октября в Москве прошло несколько закрытых совещаний.
Обсуждали три варианта:
1. Жёсткий сценарий
ввод внутренних войск,
разгон митингов,
арест лидеров,
восстановление контроля над железными дорогами.
Но у этого варианта была проблема:
кризис,
денег нет,
армия и внутренние войска в плохом состоянии,
и главное — слишком большая территория.
Кто-то на одном из совещаний сказал фразу, которую потом будут вспоминать:
«Чтобы подавить Сибирь, нужна другая страна, а не нынешняя Россия».
2. Мягкий сценарий
переговоры,
обещание расширения автономии,
реструктуризация долгов,
особые экономические условия.
Но этот вариант многим в Москве казался опасным:
«Если дать Сибири — завтра того же потребует Поволжье, Урал, Дальний Восток».
3. Ждать
Самый русский вариант.
Ничего резко не делать,
попытаться расколоть движение,
договориться с губернаторами,
убрать радикальных лидеров,
подождать, пока протест устанет.
И в итоге Москва выбрала смешанный вариант:
публично — жёсткая риторика,
неофициально — попытки переговоров,
точечно — давление на лидеров.
Официальная позиция
По телевидению начали говорить слова, которые потом будут повторяться много лет:
«угроза территориальной целостности»,
«сепаратизм»,
«попытки развала страны»,
«за протестами могут стоять внешние силы».
Но проблема была в том, что в Сибири телевизор уже почти никто не слушал.
Там больше верили:
местным газетам,
слухам,
своим знакомым,
и тому, что видят на площади своими глазами.
Попытка договориться
В конце октября Москва всё-таки решила отправить в Новосибирск делегацию «для переговоров».
Официально — обсудить:
долги,
бюджет,
полномочия регионов.
Неофициально —
понять, кто эти люди и чего они хотят на самом деле.
Встреча с Координационным советом была долгой и тяжёлой.
Москвичи говорили:
«Вы же понимаете, что независимости не будет».
Представители Сибири отвечали:
«Вы же понимаете, что по-старому уже не будет».
Это был разговор людей, которые уже жили в разных политических реальностях.
Главная ошибка Москвы
Москва всё ещё думала, что это:
кризис,
бунт,
временное явление.
А в Сибири к этому моменту всё больше людей начинали думать, что это:
рождение нового государства.
И когда одна сторона думает, что она тушит пожар,
а другая — что строит дом,
договориться становится почти невозможно.
Историки потом будут спорить, когда Сибирь реально стала отделяться:
в августе, когда начались забастовки,
в сентябре, когда перекрыли Транссиб,
в октябре, когда появились флаги,
или когда появился Координационный совет.
Но многие будут говорить, что точка невозврата произошла именно тогда, когда:
Москва и Сибирь впервые сели за стол переговоров —
и поняли, что говорят уже не как центр и регион,
а как два разных субъекта.
НАЧАЛО НОЯБРЯ 1998. ЗАТИШЬЕ
К началу ноября митинги действительно начали стихать. Не потому что люди передумали. И не потому что Москва победила.
Просто люди устали, стало холодно, нужно было работать, нужно было кормить семьи, а в малых городах протест физически невозможно держать месяцами.
Поэтому в ноябре картина изменилась.
Если в сентябре и октябре митинги шли почти везде,
то теперь активно «шумели» в основном крупные города:
Новосибирск
Омск
Красноярск
Иркутск
Кемерово
Новокузнецк
В малых городах и посёлках:
митингов стало меньше,
но разговоров — больше.
Политика ушла на кухни, в курилки, в поезда, в общежития.
Это очень важный момент для любой революции:
когда люди перестают кричать на площади
и начинают спокойно обсуждать,
как они будут жить в новой стране.
Новосибирск. Почти столица
В ноябре Новосибирск фактически начал превращаться в неофициальную столицу движения.
Там:
заседал Координационный совет,
туда приезжали делегации из других городов,
там печатали листовки,
там появлялись первые проекты документов:
о сибирском парламенте,
о бюджете,
о контроле над ресурсами,
о собственной налоговой системе.
Пока всё это выглядело как бумаги и разговоры.
Но важно, что люди начали обсуждать не протест, а государство.
Омск. Самые массовые митинги ноября
Если Новосибирск был «мозгом»,
то Омск в ноябре стал улицей.
Там продолжались самые большие митинги.
На одном из них висел огромный баннер:
«Сибирь — не колония»
И второй:
«Мы не против России.
Мы за свою страну.»
Это очень характерная формулировка того времени.
Люди тогда часто говорили именно так —
они не ощущали себя «предателями» или «сепаратистами».
Они ощущали, что они просто хотят жить у себя и решать у себя.
Москва думает, что всё заканчивается
В Москве ноябрьское затишье восприняли как хороший знак.
В докладах писали:
«Протестная активность снижается»
«Радикальные настроения идут на спад»
«Координационный совет теряет влияние»
«Ситуация стабилизируется»
И в Москве начали думать, что переждали.
Это потом назовут одной из главных ошибок.
Потому что в Сибири в это время происходило гораздо более важное, чем митинги.
Что происходило в тишине
В ноябре, когда стало меньше криков, началась организация:
На крупных предприятиях создавались стачкомы.
В университетах — студенческие комитеты.
Появлялись местные «сибирские» газеты.
Обсуждалась идея собственных выборов.
Начали говорить о создании:
сибирской милиции,
сибирской налоговой,
сибирского банка.
То есть происходило то, что почти незаметно, но намного важнее митингов:
начало создания институтов.
Настроение ноября
Если описать настроение Сибири в ноябре 1998 года одним словом, то это не «бунт» и не «эйфория».
Это слово — ожидание.
Люди как будто понимали, что «назад» уже не будет, но «вперёд» ещё не произошло.
И поэтому ноябрь 1998 года потом многие будут вспоминать как:
затишье перед бурей.
Потому что все чувствовали, что следующий шаг будет уже не митингами и не забастовками.
Следующий шаг будет политическим решением.
И после него пути назад уже не останется.
СЕРЕДИНА НОЯБРЯ 1998. ВТОРАЯ ВОЛНА
Затишье закончилось внезапно.
В десятых числах ноября в нескольких городах почти одновременно снова начали собираться люди. Никто официально не объявлял «всеобщий митинг», не было интернета, не было единого приказа — но ощущение было такое, будто сработал какой-то общий сигнал.
И на этот раз всё было иначе.
Если раньше митинги были в основном в областных центрах и в крупных промышленных городах, то теперь люди начали выходить и в небольших городах:
Каинск
Ялуторовск
Нерчинск
небольшие шахтёрские и железнодорожные города
районные центры
Это был очень тревожный знак для Москвы.
Потому что митинг в миллионнике можно назвать «акцией активистов».
А когда выходят маленькие города — это значит, что идея ушла вглубь населения.
И ещё одно изменение было очень заметно.
В сентябре люди требовали.
В октябре — требовали и злились.
А в ноябре появилось новое чувство — решимость.
На митингах всё чаще говорили:
«Или сейчас — или никогда».
И ещё:
«Назад дороги уже нет».
Москва действует жёстче
На этот раз Москва решила не повторять октябрьскую «мягкость».
В Сибирь начали перебрасывать:
дополнительные подразделения милиции,
ОМОН,
внутренние войска.
Официальная формулировка —
«для обеспечения конституционного порядка».
Фактически — стало ясно, что центр решил силой восстановить контроль.
Омск, Новосибирск, Красноярск — уличные столкновения
Именно в этих городах протесты стали самыми жёсткими.
Сначала всё было как раньше:
митинг,
плакаты,
флаги,
сцена,
выступления.
Но когда милиция и ОМОН начали разгонять людей,
на этот раз толпа не просто стояла.
В Омске молодёжь начала бросать камни, переворачивать милицейские машины, строить баррикады из мусорных контейнеров.
В Новосибирске в ход пошли бутылки, арматура и впервые — бутылки с зажигательной смесью.
Когда загорелся первый милицейский автобус, стало понятно, что ситуация перешла новую границу.
В Красноярске несколько дней центр города фактически жил в режиме уличного противостояния:
днём митинги,
вечером столкновения,
ночью — задержания.
Город гудел, как трансформатор.
Но сильнее всего ситуация обострилась в Иркутске.
Причин было несколько:
близость шахт и рабочих посёлков,
большое количество бывших военных,
охотничье оружие на руках у населения,
очень жёсткие действия силовиков в первые дни.
Сначала там тоже были камни и бутылки.
Потом на улицах появилось оружие.
Сначала говорили, что это охотничьи ружья. Потом начали звучать слова «карабины» и «автоматы» — откуда они появились, тогда никто точно не знал: то ли со складов, то ли от бывших военных, то ли ещё откуда-то.
И вот там, в Иркутске, произошло то, после чего стало понятно, что назад дороги действительно нет.
Во время одной из ночных стычек:
началась стрельба,
сначала одиночные выстрелы,
потом очереди.
К утру стало известно, что есть погибшие.
Причём с обеих сторон: и среди протестующих, и среди силовиков.
Газеты тогда писали очень осторожно:
«В ходе беспорядков имеются жертвы».
Но люди говорили проще:
«В Иркутске уже стреляют».
Эффект Иркутска
Новость о погибших разлетелась по Сибири очень быстро — быстрее любых официальных сообщений.
И это изменило всё.
Потому что после этого разговоры стали другими:
Раньше говорили:
«Может, договоримся».
Теперь говорили:
«После крови уже не договариваются».
К двадцатым числам ноября ситуация уже выглядела так:
митинги — по всей Сибири,
в крупных городах — уличные бои,
в Иркутске — уже стрельба,
Координационный совет — как политический центр,
Москва — готовится к силовому сценарию.
И многие тогда начали говорить, иногда шёпотом, иногда вслух:
«Похоже, это уже не протест.
Похоже, это уже революция».
21 НОЯБРЯ 1998. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
К 20 числам ноября Москва окончательно поняла, что ситуация выходит из-под контроля.
Доклады были один тревожнее другого:
Транссиб периодически блокируется;
в крупных городах — уличные бои;
в Иркутске — погибшие;
административные здания в некоторых городах блокированы протестующими;
местные власти местами саботируют указания центра;
Координационный совет Сибири фактически действует как альтернативное правительство.
И тогда в Москве приняли решение, которое в истории почти всегда означает, что политический кризис перешёл в стадию открытого конфликта.
21 ноября 1998 года было объявлено чрезвычайное положение в ряде регионов Сибири.
По телевидению выступили представители федеральной власти. Говорили жёстко:
«В отдельных регионах страны действуют экстремистские и сепаратистские силы.»
«Вводится особый режим управления.»
«Запрещаются несанкционированные митинги.»
«Силовым структурам поручено восстановить конституционный порядок.»
Но проблема была в том, что к этому моменту движуха уже достигла апогея, и остановить её указом из Москвы было невозможно.
В Сибири это объявление восприняли не как угрозу, а как подтверждение:
«Значит, всё всерьёз. Значит, назад дороги нет».
После объявления чрезвычайного положения ситуация резко радикализировалась.
Если раньше протестующие:
митинговали,
перекрывали дороги,
строили баррикады,
то теперь в некоторых городах начали происходить захваты административных зданий.
Чаще всего это происходило так:
сначала митинг,
потом колонна идёт к администрации,
милиция либо отступает, либо просто не вмешивается,
люди заходят внутрь,
чиновники спешно покидают здание через чёрный ход.
Это происходило не везде, но в нескольких городах — почти одновременно.
Самые известные события произошли в Иркутске.
Утром 22 ноября несколько тысяч человек собрались у здания областной администрации. Обстановка была напряжённая — все знали, что в городе уже были погибшие.
Сначала был митинг.
Потом кто-то из толпы крикнул:
«Хватит стоять — пойдём брать власть!»
Люди двинулись к входу.
Были стычки, выбитые двери, разбитые окна, крики, выстрелы в воздух.
Но к середине дня здание областной администрации оказалось под контролем протестующих.
И именно там произошло событие, которое потом будут печатать во всех газетах и показывать на всех телеканалах.
На крышу здания поднялись несколько человек и
вывесили зелёно-белый флаг Сибири.
Российский триколор сняли.
Его разорвали на куски прямо на крыше и бросили вниз, в толпу.
Толпа ревела.
С этого момента многие начали говорить:
Цисбайкалия стала первым регионом, фактически перешедшим под контроль протестующих.
Это уже был не митинг.
Это уже была смена власти на месте.
Почти одновременно новости пришли из Абакана.
Там протестующие тоже захватили здание городской администрации. Российский флаг сняли.
Дальше произошло то, что потом часто показывали по телевизору — и в Москве, и в Сибири, но с совершенно разными комментариями.
Флаг бросили на землю.
Люди топтались по нему.
А потом один из протестующих демонстративно помочился на него.
В Москве это показывали как «дикость и мятеж».
В Сибири — как «точку невозврата».
Потому что после таких вещей уже невозможно просто сказать:
«Давайте всё забудем и вернёмся как было».
Но, возможно, самый символический эпизод произошёл в Томске.
Там протестующие решили снести памятник Ленину на центральной площади.
Сначала пытались вручную — не получилось.
Тогда пригнали грузовик КрАЗ, зацепили памятник тросом и с нескольких попыток повалили его на землю.
Когда памятник упал, толпа сначала замолчала — на несколько секунд.
А потом начала кричать и аплодировать.
Этот момент потом многие историки будут считать началом
масштабной десоветизации Сибири.
Потому что протест к этому моменту был уже не только:
против Москвы,
против бедности,
против конкретной власти,
а против всей старой системы, которая, по мнению многих, тянулась ещё с советских времён.
Что это означало
События 21–22 ноября показали, что ситуация перешла в новую фазу:
введено чрезвычайное положение,
есть погибшие,
захватываются администрации,
снимаются российские флаги,
поднимаются сибирские,
сносятся советские памятники.
Если говорить сухим политическим языком, то это называется:
утрата центральной властью контроля над частью территории.
А если говорить простым языком, то к концу 22 ноября 1998 года стало ясно:
Сибирь фактически начала выходить из состава России.
Реакция Координационного совета Сибири
Новости из Иркутска, Абакана и Томска дошли до Новосибирска (где заседал Координационный совет) в тот же день, 22 ноября, к вечеру.
Собрание было экстренным.
Приезжали представители:
Кузбасса,
Новосибирской области,
Красноярского края,
Иркутской области,
Томской области,
Омска,
Забайкалья.
В зале, где они собрались, стояла очень тяжёлая атмосфера.
Потому что все понимали: после захватов администраций и после поднятых флагов они больше не могут делать вид, что это просто протестное движение.
Нужно было принимать решение.
В Координационном совете тогда возникло два лагеря.
Первые — «осторожные»
Они говорили:
нужно требовать переговоров с Москвой;
нужно добиваться широкой автономии;
нужно остановить захваты зданий;
если сейчас объявить независимость — Москва введёт армию.
Их аргумент был простой:
«Мы не готовы к войне».
Вторые — «радикальные»
Они говорили:
после Иркутска и крови дороги назад нет;
если сейчас остановиться — всех пересажают;
Москва всё равно введёт войска;
нужно срочно создавать свою власть и свои силовые структуры.
Их главный аргумент звучал так:
«Или мы сейчас создаём своё государство —
или через месяц нас будут судить как мятежников».
Спор шёл почти всю ночь с 22 на 23 ноября.
В итоге приняли компромиссное, но историческое решение:
Координационный совет объявляет себя
Временным органом власти Сибири.
Формулировка была осторожная, но смысл был понятен:
Совет берёт на себя координацию регионов;
создаёт Временный исполнительный комитет;
начинает формирование:
собственной милиции,
собственной налоговой службы,
собственной администрации;
готовит выборы в Сибирское учредительное собрание;
начинает подготовку документа о государственном статусе Сибири.
То есть фактически это было создание временного правительства.
Обращение к жителям Сибири
23 ноября было опубликовано обращение Координационного совета. Его печатали на листовках, зачитывали на митингах, передавали по местному радио.
Смысл был примерно такой:
«В связи с введением чрезвычайного положения, применением силы против мирных жителей и фактической утратой доверия к федеральной власти, Координационный совет Сибири берёт на себя ответственность за управление регионом.
Мы заявляем, что Сибирь имеет право самостоятельно решать свою политическую и экономическую судьбу.
В ближайшее время будет созвано Учредительное собрание Сибири, которое определит государственное устройство региона.
Мы призываем жителей сохранять порядок, не допускать мародёрства и создавать органы местного самоуправления.»
Очень важный момент — они специально писали не «мы объявляем независимость», а:
«Сибирь имеет право решать свою судьбу».
Это была формулировка, оставлявшая пространство для манёвра:
либо автономия,
либо федерация,
либо полная независимость.
Но все уже понимали, к чему всё идёт.
23 НОЯБРЯ 1998. НОВОСИБИРСК. САМЫЙ КРОВАВЫЙ ДЕНЬ
К 23 ноября Новосибирск уже несколько дней жил как осаждённый город.
В центре стояли баррикады — из автобусов, троллейбусов, бетонных блоков, перевёрнутых киосков.
На перекрёстках — костры.
По ночам — выстрелы.
Днём — митинги и столкновения.
Метро работало, но люди ездили молча, напряжённые, многие — с повязками, в строительных касках, с палками.
Город уже фактически разделился на зоны:
где контролировали протестующие,
где держались силовики,
и «ничейные» улицы, где шли постоянные столкновения.
Утром Координационный совет призвал людей выйти на общегородской митинг и одновременно объявил:
«Новосибирск должен перейти под контроль сибирских властей».
После этого колонны людей начали двигаться к:
зданию областной администрации,
зданию мэрии,
телецентру.
Власти и силовики прекрасно понимали, что если протестующие возьмут телевидение, то они смогут обратиться ко всей Сибири.
Поэтому телецентр охраняли особенно сильно.
Днём начались первые серьёзные столкновения у баррикад на подступах к центру.
Сначала всё было как в предыдущие дни:
камни,
бутылки,
дым,
слезоточивый газ.
Но потом началась стрельба.
До сих пор историки потом будут спорить, кто выстрелил первым.
Но факт остаётся фактом — после первых выстрелов ситуация превратилась в настоящий уличный бой.
Стреляли:
из автоматов,
из охотничьих ружей,
из пистолетов.
Люди прятались за баррикадами, за машинами, за углами домов.
Раненых вытаскивали прямо по асфальту, на плащ-палатках, на дверях, на кусках фанеры.
Скорые часто не могли проехать — слишком опасно.
Поэтому раненых уносили в ближайшие подъезды, школы, подвалы, где делали импровизированные медпункты.
К вечеру 23 ноября центр Новосибирска выглядел как зона боевых действий:
разбитые витрины,
сгоревшие автобусы,
перевёрнутые милицейские машины,
выбитые окна в административных зданиях,
дым,
сирены,
выстрелы.
И самое страшное — на улицах уже лежали тела.
И протестующие, и силовики.
Иногда их не могли забрать по несколько часов.
Именно поэтому потом этот день и будут называть
самым кровавым днём Сибирской революции.
Ночь с 23 на 24 ноября
Но именно ночью произошёл перелом.
Протестующие решили, что нужно любой ценой взять:
Областную администрацию.
Телецентр.
Захват обладминистрации
Поздно вечером большая группа протестующих обошла центр с другой стороны — через дворы и второстепенные улицы. Часть милиции к этому моменту уже:
устала,
часть была ранена,
а часть просто не хотела больше воевать.
Около полуночи протестующие прорвались в здание областной администрации.
Был бой внутри:
на лестницах,
в коридорах,
в кабинетах.
Но к двум часам ночи здание оказалось под контролем протестующих.
Над зданием подняли зелёно-белый флаг.
Почти одновременно другая группа направилась к телецентру.
Телецентр охраняли серьёзно, но там произошло то, что часто происходит в революциях: часть охраны просто ушла.
Кто-то не хотел стрелять в своих.
Кто-то понял, что власть меняется.
Кто-то просто испугался.
Ночью протестующие взяли здание телецентра.
И это было, возможно, даже важнее, чем администрация.
Потому что теперь у них было телевидение.
Утром 24 ноября жители Новосибирска и многих других городов включили телевизор и увидели не московские новости.
На экране был:
зелёно-белый флаг,
зал,
люди за длинным столом,
и надпись:
«Обращение Координационного совета Сибири»
Именно в этот момент миллионы людей впервые поняли:
В Сибири появилась своя власть.
24 ноября 1998. Новосибирск. Обращение
Днём 24 ноября эфир новосибирского телевидения прервали.
Обычно в это время шли новости или старые передачи, но экран на секунду погас, затем появилась картинка студии — непривычно строгая, почти пустая.
На фоне — зелёно-белый флаг.
За столом сидели несколько человек. В центре —
Леонид Вадимович Драчевский.
Он выглядел уставшим: небритый, с покрасневшими глазами, в простой тёмной куртке. Перед ним лежали листы бумаги, но он почти не смотрел в них.
Он посмотрел прямо в камеру и начал речь.
Сначала голос был спокойный, даже чуть глухой:
— Жители Сибири…
Сегодня я обращаюсь к вам в момент, который уже вошёл в нашу историю.
Пауза.
— Последние месяцы показали, что центральная власть в Москве не способна обеспечить ни экономическую стабильность, ни безопасность граждан, ни справедливое управление нашей землёй.
Он говорил без пафоса, но очень чётко:
— Против мирных жителей применена сила.
В наших городах пролилась кровь.
Введено чрезвычайное положение.
Он на секунду остановился.
— Мы сделали всё, чтобы договориться.
Нас не услышали.
Переломная фраза
Дальше он уже говорил медленнее, как будто взвешивая каждое слово:
— В этих условиях Координационный совет Сибири берёт на себя ответственность за судьбу региона и его жителей.
И затем — та самая фраза, после которой уже ничего нельзя было вернуть назад:
— Я объявляю: с этого момента Республика Сибирь является независимым государством.
В студии стало тихо.
Даже операторы потом вспоминали, что в этот момент никто не двигался.
Продолжение
Драчевский продолжил:
— Столицей нового государства определяется город Новосибирск.
В ближайшее время будет сформировано временное правительство и созвано Учредительное собрание, которое определит государственное устройство Сибири.
Он говорил уже увереннее:
— Все органы власти на территории Сибири переходят под управление Координационного совета.
Мы гарантируем:
безопасность граждан,
сохранность собственности,
функционирование предприятий,
работу транспорта и связи.
Обращение к силовикам
Отдельный блок был обращён к тем, кто ещё подчинялся Москве:
— Мы обращаемся к сотрудникам милиции, армии и других силовых структур:
не выполняйте приказы, направленные против народа Сибири.
Переходите на сторону законной власти.
Это был очень важный момент.
Фактически — попытка переломить силовой баланс.
В конце он сказал уже без бумаги:
— Сибирь — это наша земля.
Мы живём здесь, работаем здесь, растим детей здесь.
И мы имеем право сами решать, как нам жить.
Короткая пауза.
— Мы начинаем новую историю.
Историю свободной Сибири.
Он кивнул.
Экран на секунду замер, затем снова появился флаг.
Реакция
Эту трансляцию смотрели:
в Новосибирске,
в Омске,
в Красноярске,
в Иркутске,
в Томске,
в десятках других городов.
Где-то телевизоры стояли в квартирах.
Где-то — в цехах.
Где-то — в казармах.
И почти везде реакция была одинаковой:
сначала — тишина,
потом — кто-то говорил:
«Ну всё…»
Потому что все понимали:
это уже не протест.
Это уже новое государство.
Именно этот эфир потом будут считать официальным моментом провозглашения независимости Республики Сибирь — 24 ноября 1998 года.
С этого момента:
для Москвы это был мятеж,
для Сибири — начало государства.
И дальше вопрос стоял уже не «будет ли Сибирь независимой», а сможет ли она эту независимость удержать.
КОНЕЦ НОЯБРЯ 1998. ПЕРВЫЕ ДНИ НЕЗАВИСИМОЙ СИБИРИ
После выступления Драчевского 24 ноября наступили очень странные дни, которые потом многие будут вспоминать как время, когда «всё было непонятно, но все понимали, что живут уже в другой стране».
Самое важное — никакой чёткой границы не было.
Не было линии фронта.
Не было официальных границ.
Была огромная территория, на которой в одних городах уже висели зелёно-белые флаги, а в других — ещё российские триколоры.
В конце ноября в Сибири фактически существовало две власти:
Старая — назначенная Москвой:
губернаторы,
областные администрации,
милиция,
прокуратура,
федеральные службы.
Новая — сибирская:
Координационный совет,
местные «комитеты Сибири»,
отряды самообороны,
новые городские администрации, выбранные на митингах или собраниях.
И в каждом городе вопрос решался по-разному.
Где власть сменилась быстро
Быстрее всего новая власть установилась:
в Новосибирске,
в Томске,
в Иркутске,
в городах Кузбасса,
в Красноярске,
в Тюмени,
в Омске.
Там к концу ноября:
администрации уже работали под сибирскими флагами,
милиция часто переходила на сторону новой власти,
создавались «городские комитеты»,
начинали формировать сибирскую милицию,
вводили местный контроль над телевидением, радио, железной дорогой.
Особенно важным было то, что под контроль новой власти постепенно переходила Западно-Сибирская железная дорога.
А значит — грузы, уголь, нефть, металлы.
Без этого независимость была бы невозможна.
Где старая власть держалась
Сложнее ситуация была:
в Барнауле,
в Чите,
в некоторых северных городах — Сургут, Норильск,
в части военных городков.
Там многое зависело от:
позиции губернатора,
позиции директора градообразующего предприятия,
позиции военных частей.
Где-то чиновники говорили:
«Мы вне политики, мы просто работаем».
Где-то открыто заявляли:
«Мы подчиняемся только Москве».
Но проблема была в том, что Москва физически не могла быстро контролировать такую огромную территорию.
Как уходила старая власть
Очень часто смена власти происходила по одному и тому же сценарию.
Сценарий 1 — «мирный»
к администрации приходит митинг,
требуют признать власть Координационного совета,
чиновники пишут заявление,
снимают российский флаг,
вешают зелёно-белый,
администрация продолжает работать, но уже «от имени Сибири».
Сценарий 2 — «через давление»
митинг,
баррикады,
блокируют здание,
чиновники не могут выйти,
через день-два они соглашаются признать новую власть.
Сценарий 3 — «силовой»
штурм здания,
выбивают двери,
выносят портреты московских начальников,
чиновники убегают,
создаётся «временный городской комитет».
Такие силовые сценарии были, но их старались избегать, потому что Координационный совет постоянно повторял:
«Нам нужно государство, а не хаос».
Новые символы
В эти дни очень быстро начали появляться символы нового государства:
зелёно-белые флаги на администрациях,
новые нарукавные повязки у дружин — бело-зелёные,
на зданиях закрашивали российские гербы,
где-то снимали советские гербы,
в школах начали говорить о «Сибири» как о своей стране.
В Новосибирске и Томске даже начали печатать первые газеты с заголовками:
«Независимая Сибирь»
«Республика Сибирь»
«Сибирское правительство»
Хотя официально название государства ещё до конца не утвердили — говорили и «Республика Сибирь», и «Сибирская Республика», и «Союз сибирских земель».
Главные проблемы первых дней
Очень быстро стало понятно, что революцию сделать легче, чем управлять страной.
Перед новой властью сразу встали проблемы:
Деньги — откуда брать бюджет?
Армия — кто будет защищать?
Милиция — кто будет поддерживать порядок?
Зима — нужно топливо, уголь, отопление.
Еда — нужно снабжение городов.
Связь с внешним миром — кто признает Сибирь?
Поэтому в последние дни ноября Координационный совет работал почти круглосуточно и принимал первые решения:
о создании Сибирского банка,
о переходе налогов в сибирский бюджет,
о создании Сибирской полиции,
о формировании Сибирских вооружённых сил,
о подготовке выборов в Учредительное собрание.
Настроение в обществе было очень разное.
Эйфория:
«Наконец-то будем жить по-своему»,
«Деньги от нефти и угля останутся у нас»,
«Будем как Канада или Австралия».
Страх:
«А если Москва введёт войска?»
«А если будет война?»
«А если не будет зарплат и пенсий?»
Обычная жизнь:
И при этом:
ходили трамваи,
работали школы,
открывались магазины,
люди шли на работу.
И это, наверное, самое странное ощущение революций:
утром ты идёшь на работу,
а вечером узнаёшь, что живёшь уже в другой стране.
25 ноября 1998. Первое признание — Канада
Утром 25 ноября 1998 года произошло событие, которого мало кто ожидал так быстро.
Правительство Канады официально заявило, что признаёт Республику Сибирь и готово установить дипломатические отношения.
Это было не случайно. В те дни в западной прессе Сибирь часто сравнивали с Канадой:
похожий климат,
огромные территории,
ресурсы,
низкая плотность населения,
экономика, завязанная на сырье, транспорте и энергетике.
Премьер-министр Канады Жан Кретьен выступил с обращением, в котором сказал примерно следующее:
«Народ Сибири имеет право на самоопределение.
Канада, как страна с похожими природными условиями и историей освоения северных территорий, с вниманием следит за происходящим.
Мы призываем все стороны избегать насилия и начать переговоры.
Канада признаёт Республику Сибирь и готова оказать помощь в становлении государственных институтов.»
Для Сибири это было гигантским политическим прорывом.
Потому что после признания хотя бы одной страной:
ты уже не просто мятежный регион,
ты — субъект международной политики.
26 ноября 1998. Признание США
На следующий день независимость Сибири признали Соединённые Штаты.
С обращением выступил президент Билл Клинтон.
Он говорил более осторожно, но смысл был понятен:
«Соединённые Штаты признают право народов на самоопределение.
Мы призываем к мирному урегулированию конфликта между Москвой и властями Сибири.
США признают Республику Сибирь и готовы содействовать переговорам и экономической стабилизации региона.»
После признания США стало понятно, что назад уже точно ничего не вернуть.
В международной политике есть негласное правило:
Если США признали — государство состоялось.
Конец ноября – декабрь 1998. Волна признаний
После США и Канады признания пошли одно за другим.
Европа
Страны Евросоюза начали признавать Сибирь постепенно:
сначала страны Северной Европы,
потом Германия,
Франция,
Великобритания,
страны Восточной Европы.
Особенно быстро Сибирь признали страны Балтии — для них это была очень понятная история, они сами недавно вышли из СССР.
Вскоре Сибирь признали республики бывшего СССР и новые государства, появившиеся после распада России:
Уральская Республика,
Идель-Урал,
республики Северного Кавказа,
Внешняя Маньчжурия.
Для них Сибирь была не просто новой страной, а союзником, таким же государством, возникшим на обломках старой системы.
Начали говорить даже о возможном:
экономическом союзе,
безвизовом пространстве,
общем рынке между новыми государствами.
Довольно быстро Сибирь признали и страны Азии:
Япония — из-за близости и интереса к ресурсам;
Южная Корея — по тем же причинам;
Китай — очень прагматично, потому что лучше иметь соседа-Сибирь, чем нестабильную Россию у границы;
Индия — как крупная нейтральная держава.
После этого Сибирь фактически получила международную легитимность.
Россия. Февраль 1999
Но самое тяжёлое признание произошло позже — в феврале 1999 года, когда Сибирь признала сама Россия.
К тому моменту Россия находилась в очень тяжёлом положении:
дефолт августа 1998 года,
экономический кризис,
политический кризис,
война в Сибири могла окончательно добить экономику,
регионы внутри самой России тоже начали «смотреть в сторону суверенитета».
Говорили, что Ельцин на одном из совещаний сказал фразу:
«Удержать бы то, что осталось».
В феврале 1999 года после переговоров было подписано соглашение, по которому:
Россия признаёт Республику Сибирь;
Сибирь и Россия взаимно признают границы;
решается вопрос о разделе:
армии,
имущества,
железных дорог,
энергетики,
внешнего долга;
вводится безвизовый режим;
сохраняются экономические связи.
Это соглашение фактически юридически закрепило распад России на несколько государств.
Что это значило?
К весне 1999 года Республика Сибирь:
была признана большинством стран мира;
контролировала свою территорию;
формировала армию и правительство;
готовила конституцию;
готовила выборы.
То есть революция закончилась и началась история государства.
И вот дальше уже начинается самое интересное:
какая была бы политическая система,
кто пришёл бы к власти,
какой была бы экономика,
и — возвращаясь к твоему самому первому вопросу —
какой была бы Сибирь в социальном плане (в том числе по вопросам ЛГБТ, браков и т.д.).
Потому что революции делают романтики,
а государства строят уже совсем другие люди.
1999 ГОД. СОЗДАНИЕ ГОСУДАРСТВА.
После международного признания и фактической стабилизации контроля над территорией, Координационный совет Сибири оказался в новой роли.
Он больше не был:
ни протестным органом,
ни временным штабом революции.
Теперь он стал:
временным правительством нового государства.
И главная задача 1999 года была одна —
перевести революционную власть в устойчивую государственную систему.
Конституционная комиссия
В январе 1999 года в Новосибирске была создана Конституционная комиссия Сибири.
В неё вошли:
юристы из Новосибирска и Томска,
экономисты из Красноярска,
представители рабочих комитетов Кузбасса,
делегаты Иркутска,
часть бывших региональных чиновников,
и представители Координационного совета.
Работа шла в условиях нехватки денег, нестабильной безопасности, параллельных структур власти в регионах.
Но уже в первые месяцы стало ясно:
нужно не просто «переписать законы», а создать новую модель государства с нуля.
К весне 1999 года был подготовлен первый проект Конституции.
Основные идеи:
1. Форма государства
Сибирь объявлялась:
демократической федеративной республикой
2. Власть народа
Высшим источником власти объявлялся народ Сибири, реализующий её через:
выборы,
референдумы,
местное самоуправление.
3. Разделение властей
Создавались три ветви власти:
Законодательная власть
Сибирский парламент
двухпалатный:
Совет регионов (верхняя палата)
Палата представителей (нижняя)
Исполнительная власть
Кабинет министров Сибири (Кабмин)
Во главе — премьер-министр.
Премьер назначался парламентом и утверждался президентом.
Президент
В проекте Конституции обсуждалась модель:
либо сильный президент (полупрезидентская система),
либо символическая фигура.
В 1999 году победил компромисс:
президент с ограниченными полномочиями + сильный парламент.
Армия
Одним из самых сложных вопросов стало создание вооружённых сил.
Так появились Вооружённые силы Сибири
Она формировалась из:
частей, перешедших на сторону Сибири,
добровольцев,
бывших военных частей,
региональных отрядов самообороны.
Задачи армии:
защита границ,
контроль стратегической инфраструктуры (Транссиб, нефть, электростанции),
предотвращение внутренних вооружённых конфликтов.
Армия с самого начала делалась децентрализованной, потому что централизованной структуры просто не было.
Полиция
Была создана:
Сибирская полиция общественного порядка
(в быту часто просто «сибирская милиция», по инерции 90-х)
Её задачи:
поддержание внутреннего порядка,
охрана административных зданий,
борьба с мародёрством и криминалом периода перехода власти.
Важно:
в 1999 году многие сотрудники старой милиции:
либо перешли в новую структуру,
либо ушли,
либо остались в «нейтральном статусе».
Служба безопасности
Самым закрытым органом стала:
Служба государственной безопасности Сибири (СГБС)
Она создавалась на базе:
части региональных управлений спецслужб,
и новой политической структуры Координационного совета.
Её функции:
контрразведка,
защита государства от внешнего вмешательства,
контроль за радикальными группами внутри Сибири,
охрана высших должностных лиц.
Это был один из самых спорных институтов:
одни видели в нём гарантию стабильности,
другие — потенциальную угрозу демократии.
Власть Координационного совета
Весь 1999 год Координационный совет оставался ядром власти, но постепенно менял форму:
из революционного штаба → в временное правительство
из координационного органа → в центр переходного государства
Фактически он:
назначал ключевых министров,
контролировал силовые структуры,
курировал Конституцию,
управлял переходным периодом.
Но параллельно шёл процесс постепенной передачи власти новым институтам.
Самая большая трудность была не в написании Конституции.
А в другом:
как заставить людей поверить, что новые институты — это не временная революционная конструкция, а настоящее государство.
Потому что:
армия ещё только формировалась,
законы ещё не работали стабильно,
экономика была в переходном состоянии,
регионы сохраняли сильную автономию «по инерции революции».
Итог 1999 года
К концу 1999 года Сибирь уже выглядела как государство:
был проект Конституции,
был парламент в стадии формирования,
был Кабмин,
была армия,
была служба безопасности,
работала налоговая и административная система.
Но при этом оставалось ощущение:
государство уже создано,
но ещё не до конца закрепилось.
Весна 2000 года. Первые президентские выборы Сибири
К весне 2000 года в Республике Сибирь уже существовала базовая государственная структура:
работал временный парламент,
функционировало правительство (Кабмин),
действовали региональные администрации,
была сформирована армия и полиция,
экономика постепенно переходила на собственные налоговые и бюджетные правила.
И главным вопросом оставалось:
кто станет первым избранным президентом нового государства?
Подготовка к выборам
Выборы стали важнейшим политическим событием после революции.
Их готовили в условиях:
нестабильной политической системы,
сильной роли региональных элит,
ещё свежей памяти о ноябрьских боях 1998 года,
и необходимости доказать миру, что Сибирь — не временное образование.
В выборах участвовали:
представители Координационного совета,
региональные лидеры,
бывшие хозяйственные руководители,
представители новых политических движений.
Но с самого начала было понятно, что главный кандидат — один.
Леонид Вадимович Драчевский
Леонид Драчевский стал символом революционного периода:
именно он объявил независимость в ноябре 1998 года,
именно он возглавил Координационный совет,
именно он стал лицом переходной власти,
и именно его воспринимали как человека, который «удержал страну от распада внутри распада».
Его поддержка строилась на трёх основаниях:
узнаваемость,
роль в революции,
и образ «компромиссного лидера», приемлемого для разных регионов.
Кампания
Предвыборная кампания в Сибири была необычной.
Это была не классическая борьба партий, а скорее борьба моделей будущего:
1. Централисты
сильный президент,
единая армия и налоговая система,
жёсткое управление кризисом.
2. Регионалисты
сильные регионы,
максимум автономии,
почти конфедеративная модель.
3. Технократы
ставка на экономику,
минимальная политика,
управление через правительство и парламент.
Драчевский находился между всеми тремя вариантами, позиционируя себя как:
«гарант стабильности переходного государства».
Голосование
Выборы прошли весной 2000 года — в несколько дней, по регионам, из-за сложной логистики и ещё нестабильной системы связи.
Голосование проходило:
в школах,
в администрациях,
на предприятиях,
в специально созданных избирательных участках.
Несмотря на напряжённое прошлое, явка оказалась высокой — люди воспринимали выборы как первую попытку нормальной жизни после революции.
Результаты
Победу одержал:
Леонид Вадимович Драчевский
с уверенным отрывом от остальных кандидатов.
Его поддержали:
крупные промышленные регионы (Кузбасс, Красноярск),
Новосибирск и Томск как политические центры,
значительная часть Иркутской области,
и многие умеренные избиратели, уставшие от нестабильности.
После объявления результатов
После объявления итогов выборов в Новосибирске прошло торжественное заседание.
Драчевский в своей речи сказал примерно следующее:
«Сибирь прошла путь от улицы и баррикад — к государству и выборам.
Теперь наша задача — не революция, а строительство.»
Он подчеркнул:
необходимость стабильности,
экономического восстановления,
и международного укрепления позиций Сибири.
Значение выборов
Эти выборы стали символической границей:
с этого момента Сибирь перестала быть «временным революционным проектом»
и окончательно стала государством с легитимной властью.
Итог
Весна 2000 года закрепила:
конец революционного периода (1998),
конец переходной власти (1999),
и начало институциональной Сибири (2000).
А фигура Драчевского превратилась из лидера протестов в:
первого президента Республики Сибирь.
